ЛЪВОВ МОСТ

Висиш на Лъвов мост

И как метафората ще  развиеш

Поднесена  е наготово

В метонимия звънтяща

На трамвайни релси

Историята мародерства

Под хълбока на Сердика

С оглозган камък

Всеядно стилизира

Липсата на стил

В ликвидни мизансцени

Руините орнаментира

Как мислиш

Може би реликви

Или пък франчайз

Или джентрификация

На  сувенирни медальони

Стоиш на моста

лъв император роб

лайф-стайлинговани фланьори

на реминисцентна Ulpia

балкански нобели

на мракобесие

под форма на емпатия

Как мислиш

Се лекува подаграта

С горещата вода

На  минерали

До репликата на хотел Максим

неаполинерно

Реката се изтичаше под моста

И  в кафене The Bridge

На островния тротоар

Си сменяха местата

Мостови клиенти

На разпадаща се темпоралност

поради липсата

на обективно време

Как мислиш

Дали все още

отсреща в сградата

пред  срутване на Гешев

(с предпазни тенти)

Стражарите играят

на ашици

С протезното   изкуствено око

на   Гео Милев

But what of suicide, which is simply a quickening of  a mandatory death? Death is an anti-teleology, to wait only for more nothingness. For there cannot be a final nothingness, one which could find any less or more meaning  than there has been up until now, there has been nothing  all along, and death shall alter nothing too. And so I found in the possibility of suicide nothing more than there was already, a decision of the same. Cioran said, “a book is a suicide postponed.” (A Methodology of Possession. On the Philosophy of Nick Land, James Ellis, 2020).

Вместо Чоран тук  Елис в новата си впечатляваща книга трябваше да цитира Бланшо, от когото Чоран очевидно е почерпил вдъхновение.

И тъй като не го прави, ще го направя аз.

To write one’s autobiography, in order either to confess or to engage in self-analysis or in order to expose oneself to the gaze of all, in the manner of a work of art, is perhaps to seek to survive, but through a perpetual suicide—total  insofar as fragmentary death. To write (of) oneself is to cease to be, in order to confide in a guest/host – the other, a reader—who will  henceforth have as charge and  as life nothing but your inexistence ( Maurice Blanchot).

Тези единични красиви скали, издигащи се от морето, са вкаменени вулканични гърла на in-existent  гео-травма.

Изчезналият древен океан Тетида също е in-existent, но той е форсирал Индия от южното полукълбо на север и резултатът от сблъсъка е евроазиатският материк с пространна планинска верига по цялото протежение.

Продуктивното несъзнавано няма субект.

Примерно, вече се знае, че след 200 милиона години Африка по същия начин на субдукция (подплъзване между океанска и земна кора) ще се сблъска с Европа.

Също като океана Тетида Средиземно море, люлката на цивилизацията, ще изчезне.

Лицата на континентите са екзистенция на нещо, което е престанало да има екзистенция, но фактически ги е причинило.

Ако in-existent изчезне от дадено място, ще се появи на друго или ще се върне на същото място, за да го подсети за онтологическата му нестабилност

В случая Германия и Франция ще станат планински страни, Британия ще се отмести към северния полюс и кралицата вероятно ще морфира в ескимос, а някоя госпожа Меркел в Брунхилде или Кримхилде по избор.

Орбан ще прекоси унгаро-финската си фантазия за концлагерна идентичност.

Крим ще се присъедини към източна Сахара.

На мястото на Балканите ще се издигне огромен планински масив, на чийто ледников уейстленд мумифицирани зомбита ще се имплиментират в титулатурата на пропусната среща с Реалното.

Да мислим контингентното приютява възможността за нашето собствено не-битие.

Какви македонци, какви българи, какви исторически екзистенции? Зайците пресмятат ли колко лисици ще се появят напролет?

Гледах Жокера най-после, съвсем случайно.

Ако фабулата се бе задържала до неуравновесената майка и осиновеното дете (но всъщност това е цялата история), щяхме да имаме нещо, което изобилства в тукашното кино и литература.

Тоест киноразказ на равнището на желанието, което винаги е желанието на Другия.

Но оттук нататък филмът изцяло се измества, слиза на равнището на влечението, безфабулно, нелогично, деструктивно.

Всички влечения са влечение към смъртта. Todestrieb не се нуждае както българския от предлог. Един руски лаканианец предлага смъртовлечение.

Защо не скоросмъртница в българския вариант, това е схванато точно във фолк-психологията въпреки натурализма. Алкохолизмът е една от формите на влечение.

Теорията за различните нива на желание и влечение е добре известна, но не и на тукашните идиоти, един от които заявил, че може да играе по-добре от Хоакин Финикс. Няма българин, който да играе нищото на влечението.

Това говори какво е равнището тук във всички сфери, един културен фашизъм, но и това определение тук не е популярно, макар че усилено се практикува наистина във всичко псевдо-българско. Фашизъм  не като фашио, а като фелацио, и това трябва да се тълкува буквално – българското кино и литература са зализани като за пред Погледа, и самозализани като селски ерген, който е научил английски.

Но и за западния зрител облекчението настъпва, когато все пак вижда героя там, където му е мястото, в лудницата. Облекчение, но не и сублимация, нито катарзис.

И разбира се смехът без субект, акузматичният глас на влечението. Идиотът казва – и аз мога да се смея така. Но смехът не е негов, нито на Финикс. Смехът е на Жокера, който не съществува.

Човекът на изкуството измря, остана само шоуто.

Самая опасная угроза свободе исходит не от открыто авторитарной власти, она возникает тогда, когда сама наша несвобода ощущается как свобода. Поскольку вседозволенность и свободный выбор возводятся в высшую ценность, социальный контроль и господство больше не могут казаться посягательством на свободу субъекта: они должны выглядеть (и поддерживаться) самим самоощущением индивидов как свободных. Существует множество форм этого проявления несвободы под видом ее противоположности: когда мы лишены всеобщего здравоохранения, нам говорят, что нам дана новая свобода выбора (выбирать нашего лечащего врача); когда мы больше не можем рассчитывать на долгосрочную занятость и вынуждены искать новую ненадежную работу каждые два года, нам говорят, что нам дана возможность заново изобретать себя и открывать новые неожиданные творческие потенциалы, которые таились в нашей личности; когда нам приходится платить за образование наших детей, нам говорят, что мы становимся «антрепренерами самих себя», действуя как капиталист, который должен свободно выбирать, как он будет инвестировать имеющиеся у него (или заимствованные) ресурсы — в образование, здравоохранение, путешествия… Постоянно подвергаясь бомбардировке навязанными «свободными выборами», вынужденные принимать решения, для которых мы в большинстве случаев даже не обладаем достаточной квалификацией (или не обладаем достаточной информацией), мы все больше и больше ощущаем нашу свободу как бремя, которое вызывает невыносимую тревогу.

Более того, большинство наших действий (и бездействий) теперь регистрируются в некоем цифровом облаке, которое также постоянно оценивает нас, отслеживая не только наши действия, но и наши эмоциональные состояния; когда мы ощущаем себя максимально свободными (серфинг в Интернете, где все доступно), мы «экстернализируемся», и нами изощренно манипулируют. Цифровая сеть придает новый смысл старому лозунгу «личное — это политическое». И речь идет не только о контроле над нашей интимной жизнью: сегодня все регулируется той или иной цифровой сетью, от транспорта до здравоохранения, от электричества до водоснабжения. Вот почему сеть сегодня является нашим самым важным достоянием, и борьба за контроль над ней — это сегодня Борьба с большой буквы.

Славой Жижек. Гегель и полицейское государство

Журнал Лаканалия

There is no sexual relationship, certainly, except between fantasies.

The sexuation formula thus tells us that there is no such thing as a sexual relationship at least in three senses. First, instead of sexual relationship, there are two asymmetrical jouissances. Whereas phallic jouissance erases the Otherness of the Other, feminine jouissance reaches some ecstatic mystery. “There is no such thing as a sexual relationship because one’s jouissance of the Other taken as a body is always inadequate–perverse, on the one hand, insofar as the Other is reduced to object a, and crazy and enigmatic, on the other.” Man is pervert, and woman is psychotic. Sexual relationship is a pathological relation between the pervert and the psychotic. Second, instead of sexual relationship, there are two unconscious fantasies. Whereas man locates his mother in the place of woman, woman discovers her father in the place of man. “There is no sexual relationship, certainly, except between fantasies.” Sexual relationship is a parent-child relationship between lost mother and son, ideal father and daughter. “There is no sexual relationship, except for neighboring generations, namely, the parents on the one hand, the children on the other.” Third, instead of sexual relationship, there are two signifiers, ‘man’ and ‘woman’. Contrary to the common belief that sexual relationship is realized through the body, Lacan observes that our body is inscribed by the signifier. “Only signifiers copulate among one another in the unconscious, but the pathematic [pathèmatiques] subjects that result from it in the form of body are led to do the same, they call that fucking.” Man and woman as signifiers merely describe sexual non-relationship through the signifier of fucking. Man and woman are pathematic subjects, for they suffer from the effect of the signifier so that they cannot enact a harmonious (pre-symbolic) relationship or complete (non-symbolic) satisfaction through their sexual intercourse. Sexual relationship is a discursive relationship between two signifiers, which provokes the dream about making a bodily relationship. In sum, there is no sexual relation; rather, there are two disparate jouissances. Consequently, there is a relationship only between fantasies or signifiers.

On Love: Between Lacan and Badiou,

Youngjin Park

Коррупция заключается в употреблении институциональной власти в личных целях.

 Речь идет об отношениях дара, но в извращенной форме.

Существуют два порядка — дара и договора; им соответствуют желание и долг. У каждого из них своя логика, они оба законны; положение вещей становится проблематичным, читай — морально сомнительным, — когда эти два порядка пересекаются, смешиваются и перепутываются между собой, когда люди пытаются продавать то, что нужно дарить, и дарить то, что следует продавать.

В современных же обществах признание нашего статуса в качестве членов группы фиксируется и удостоверяется законом. Иными словами, теоретически мы можем перемещаться и действовать в полной уверенности, что человеческими существами и гражданами нас будут считать везде. Это то, что называется «правовым государством». Отсюда отнюдь не следует, что традиционные общества вообще лишены правовой системы. Их право — весьма строгое, но неписаное. Обмен дарами здесь является соглашением, уважение к которому требует большей этической солидарности. Посему в отношениях дара как таковых коррупции ничто не предвещает. Проблема, как мы и сказали, заключается в искажении традиционной идеи дара и в злоупотреблении ею в рамках отношений обмена в том виде, в каком они определены в современном социальном контракте. Коррупция возникает вследствие этого извращенного смешения жанров.

Современный социальный контракт прямо наследует контракту в том виде, в каком он уже давно был определен в римском праве[4]. Чтобы последовательно сопоставить его с обменом дарами, достаточно вспомнить некоторые основополагающие свойства договора купли-продажи. Прежде всего нужно определить качество и количество обмениваемых товаров, а также достичь обоюдного согласия относительно их цены; покупатель сам выбирает, какие товары ему купить. Затем в установленное время эти товары должны перейти из рук в руки, так что контракт (даже если его по умолчанию и можно продлить) действует не дольше известного срока. Взаимные обязательства здесь носят строго юридический характер, и несоблюдение их может повлечь за собой законные санкции. Наконец, даже при самых позитивных личных отношениях между двумя партнерами здесь не принято, чтобы продавец выпячивал свое «Я». Короче говоря, при рыночном обмене мы обмениваемся товарами — будь то материальными или нет — и должны оставаться нейтральными; когда же мы вступаем в отношения дара, то обмениваемся символами, которые выстраивают между нами социальную связь.

Однако по мере возрастания количества продукции и объемов ее циркуляции (например, в связи с переходом к более оседлому образу жизни, расширением агрикультуры, возникновением городов) мы наблюдаем все то же увеличение роли торгового права и стремление развести отношения дара с рыночными. Благодаря Веберу нам удалось уяснить, в какой мере удовлетворению этой потребности в отграничении одного от другого способствовала этика протестантизма[5]. Сложно сказать, была ли Реформация следствием экономического роста Северной Европы или сама стимулировала капитализацию. Любопытно отметить, что вместе с тем в Южной Европе — регионе почти исключительно католическом — сопротивление рыночной и банковской модели обернулось тем, что даже в сфере коммерции здесь ценятся отношения дара. Бартоломе Клаверо прекрасно показал это на примере Испании XVI-XVII веков[6]. Он пишет, что для оправдания все еще находившегося под запретом банковского дела здесь не было принято говорить, что банк ссужает деньги под определенный процент — говорили, что банк их дарит и что заемщику, в свою очередь, следует проявить щедрость и подарить тому чуть больше, чем он получил.

Подобная манера позволяет нам увидеть, в чем состоит проблема и весь драматизм коррупции в некоторых ныне существующих обществах, подверженных сильному влиянию древних традиций. Щедрость и радушие больше ценятся в Южной Европе, чем в Северной, которая с давних пор была ориентирована на социальность, регулируемую скорее формальным и контрактным правом, чем аффективной сплоченностью, и выработала для себя строгую и легалистскую этику ведения коммерческих дел. С такой точки зрения Южная Европа (как и традиционно православная Восточная) характеризуется приоритетом личных связей и неформальных отношений. Речь идет о тенденциях, а не о контрастах; теплота в торговых сделках может равно встречаться и в Копенгагене, и в Эдинбурге, а чувство законности — в Милане или Барселоне. Однако же это не отменяет того, что соблазн к смешению отношений дара с отношениями контракта сильнее довлеет над странами Средиземноморья, долгое время остававшихся более аграрными и традиционными. Когда же это смешение становится, в некоторых случаях, полным, мы можем наблюдать повальную коррупцию и возникновение мафии (с ее акцентом на личной преданности, извращенной взаимности, символической задолженности)

 Коррупция связана прежде всего со смешением жанров, которые в нормальной ситуации должны разделяться: это смешение деловых отношений с личными. Они не исключают друг друга; оба могут быть даже задействованы одновременно — и это так и бывает, — однако же при условии, что не будут пересекаться.

Хотя бы мельком взглянув на то, как индекс восприятия коррупции распределяется по карте мира, мы с очевидностью убедимся, что это рейтинг публичной добродетели, в топе которого находится Северная Европа и англо-американский мир. Однако эти же страны (прежде всего и особенно США), известны и тем, что неокапитализм в них принял наиболее агрессивные формы, а финансовые рынки изобрели изысканные техники (вроде связанных с побочными продуктами) для того, чтобы избегать контроля, уклоняться от налогов и получать при этом колоссальные прибыли. О чем говорить, если американская система лоббирования позволяет совершенно законно инвестировать миллионы долларов в политические кампании с целью управления правоустановительным выбором граждан?[11] Если методы такого рода можно назвать легальными, то нельзя ли назвать добродетелью и то, что в странах с низкими показателями мы бы назвали коррупцией? Какая из двух систем более коррумпирована? «Карта добродетели» может запросто оказаться картой лицемерия — по крайней мере частично

Коррупция, свирепствующая в странах третьего мира, проистекает из смешения традиций, связанных с теми или иными формами взаимности, со старыми статуарными подданническими обязательствами, экономическим убожеством и отсутствием административной деонтологии. В развитых же странах коррупция, помимо того, что встраивается в местные практики взаимных уступок и иных нелегальных преимуществ, прежде всего стремится придать этому злоупотреблению легальную форму, сделать его невидимым, но и тем более вездесущим, так что на обширном поле финансовых игр она управляется прежде всего логикой безграничной наживы, у которой нет иных целей, кроме приумножения самой себя, сколь негативные последствия бы это не повлекло для общества и окружающей среды. Поэтому она стала самой глубоко нигилистической из всех форм господства.

Марсель Энафф. Извращенный дар: Эскиз к антропологии коррупции

Марсель Энафф — философ, антрополог, профессор Калифорнийского университета (Сан-Диего). Настоящий текст опубликован в журнале Esprit за февраль 2014 года.

Via   syg.ma

There is nothing more stupid than human destiny; all it means is that we always get cheated.

Jacques Lacan

Bataille referred to what Klossowski called Sade’s “crimes” as the violence he saw at the very foundation of civilization itself, although human beings persist in seeing it as outside of culture. Violence exercised or justified in the name of the state, such as capital punishment or war (forms of legal murder), is simply not perceived as violence; all violence manifested in rational or institutional structures is dissimulated. Violence obviously exists in so-called civilized cultures, but as a secret. Violence, according to Bataille, is essentially a “profound silence … which never declares it exists, and never affirms the right to exist, which exists without declaring it exists .” Sade’s work deconstructs this cultural fantasy that violence is outside or elsewhere because it gives violence a voice. In so doing, Sade’s work refuses what Bataille called the “trickery” of the state because it names violence, refuses to pretend that it is somehow outside of the proper limits of what we refer to as civilization, and insists, on the contrary that violence structures all our political and social institutions. But to the extent that Sade spoke to others, he partook in the very civilization that dissimulates the violence at its foundations. “If Sade’s characters had really lived, they would have lived silently,” said Bataille. “The violence Sade expressed transformed violence into what it was not, into something to which it was necessarily opposed: into a reflective, rationalized violent wil1.” Because it names violence, Sade’s language is not that of the state, of the executioner, but that of a victim who could not keep silent about the injustice done to him. And unlike the executioner, the state that commits murder in the name of  justice, Sade doesn’t try to fool anyone. By refusing to hold his tongue he betrays the solipsism proper to the libertine and speaks not in the name of justice but in the name of an impossible desire for justice, impossible, Bataille argues, because it is both proclaimed and silenced by language, because Sade names violence but by naming it also transforms it into “what it is not.” Sade certainly did not keep quiet. And yet, as Bataille saw it, Sade’s writing was compelled by a death wish, an impossible desire to be “released” through self-destruction: “In an endless and relentless tornado, the objects of desire are invariably propelled towards torture and death. The only conceivable end is possible [sic] desire of the executioner to be the victim of torture himself. In Sade’s will … this instinct reached its climax by demanding that not even his tomb should survive: it led to the wish that his very name should ‘vanish from the memory of men.’ ” Like Klossowski, Bataille believes that Sade’s writing forecloses the drive to self-annihilation which compels it and enables Sade to live what real human beings could live only silently. Because to live as absolute master, one would have to be dead  –  to be, we recall from Klossowski, a “pure organ of experience without consciousness.” Sade’s absolute mastery is thus made metaphor, lived, and yet infinitely deferred. The transgressive, self-dissolving potential of violence (if we are to believe Bataille) is never realized, because it is always transposed into a “reflective, rationalized violent wíll” that depersonalizes human interaction, turns human beings into executioners.

It is interesting to note Gilles Deleuze’s strikingly parallel reading: “Pornological literature is aimed above all at confronting language with its own limits, with what is in a sense a ‘nonlanguage’ (violence that does not speak, eroticism that remains unspoken). However this task can only be accomplished by an internal splitting of language: the imperative and descriptive function must transcend itself toward a higher function, the personal element turning by reflection upon itself into the impersonal.” Deleuze, Masochism: Coldness and Cruelty.

This image of depersonalization also resonates well with Borch-Jacobsen’s discussion of Lacan’s ego-world in terms of a “statue man”: “The ego-world is a statue: as hard as stone, as cold as ice, it is standing in front of the ego that is petrified there  –  that is, in the ego-world it both gazes at and petrifies itself.” One could easily argue that Sade’s self resembles this statue man: an always already foreclosed self that, like Juliette, is perpetually in search of what it has lost but can never attain. Borch-Jacobsen notes, furthermore, that “the eye of paranoid knowledge, in its tireless self-curiosity rises up against itself in a monstrous, persecutive erection, and it must be castrated with a vengeance.”

Carolyn J. Dean

THE SELF AND ITS PLEASURES

Hence writers during the 1920s and 1930s made much of Sade’s remark in the section of the Philosophy headed “Yet Another Effort, Frenchmen, If You Would Become Republicans” :

“An already old and decayed nation which courageously casts off the yoke of its monarchical government in order to adopt a republican one, will only be maintained by many crimes; for it is criminal already, and if it were to pass from crime to virtue, that is to say, from a violent to a pacific, benign condition, it should fall into an inertia whose result would soon be its certain ruin.”

Sade became more than a pornographer or a dandy; he was a visionary whose works had prophesied the Apocalypse. In the Great War, “his conclusions [about human nature] were finally verified,” wrote Heine. They might, if readers had listened more carefully, even have prevented the tragedy brought about by Hitler, said Gilbert Lély. The critic René de Planhol called Sade a clairvoyant and, citing the famous remark from La Philosophie dans le boudoir I quoted earlier, claimed that he had “diagnosed the exact law of all revolutions.”

Carolyn J. Dean

THE SELF AND ITS PLEASURES