Коррупция заключается в употреблении институциональной власти в личных целях.

 Речь идет об отношениях дара, но в извращенной форме.

Существуют два порядка — дара и договора; им соответствуют желание и долг. У каждого из них своя логика, они оба законны; положение вещей становится проблематичным, читай — морально сомнительным, — когда эти два порядка пересекаются, смешиваются и перепутываются между собой, когда люди пытаются продавать то, что нужно дарить, и дарить то, что следует продавать.

В современных же обществах признание нашего статуса в качестве членов группы фиксируется и удостоверяется законом. Иными словами, теоретически мы можем перемещаться и действовать в полной уверенности, что человеческими существами и гражданами нас будут считать везде. Это то, что называется «правовым государством». Отсюда отнюдь не следует, что традиционные общества вообще лишены правовой системы. Их право — весьма строгое, но неписаное. Обмен дарами здесь является соглашением, уважение к которому требует большей этической солидарности. Посему в отношениях дара как таковых коррупции ничто не предвещает. Проблема, как мы и сказали, заключается в искажении традиционной идеи дара и в злоупотреблении ею в рамках отношений обмена в том виде, в каком они определены в современном социальном контракте. Коррупция возникает вследствие этого извращенного смешения жанров.

Современный социальный контракт прямо наследует контракту в том виде, в каком он уже давно был определен в римском праве[4]. Чтобы последовательно сопоставить его с обменом дарами, достаточно вспомнить некоторые основополагающие свойства договора купли-продажи. Прежде всего нужно определить качество и количество обмениваемых товаров, а также достичь обоюдного согласия относительно их цены; покупатель сам выбирает, какие товары ему купить. Затем в установленное время эти товары должны перейти из рук в руки, так что контракт (даже если его по умолчанию и можно продлить) действует не дольше известного срока. Взаимные обязательства здесь носят строго юридический характер, и несоблюдение их может повлечь за собой законные санкции. Наконец, даже при самых позитивных личных отношениях между двумя партнерами здесь не принято, чтобы продавец выпячивал свое «Я». Короче говоря, при рыночном обмене мы обмениваемся товарами — будь то материальными или нет — и должны оставаться нейтральными; когда же мы вступаем в отношения дара, то обмениваемся символами, которые выстраивают между нами социальную связь.

Однако по мере возрастания количества продукции и объемов ее циркуляции (например, в связи с переходом к более оседлому образу жизни, расширением агрикультуры, возникновением городов) мы наблюдаем все то же увеличение роли торгового права и стремление развести отношения дара с рыночными. Благодаря Веберу нам удалось уяснить, в какой мере удовлетворению этой потребности в отграничении одного от другого способствовала этика протестантизма[5]. Сложно сказать, была ли Реформация следствием экономического роста Северной Европы или сама стимулировала капитализацию. Любопытно отметить, что вместе с тем в Южной Европе — регионе почти исключительно католическом — сопротивление рыночной и банковской модели обернулось тем, что даже в сфере коммерции здесь ценятся отношения дара. Бартоломе Клаверо прекрасно показал это на примере Испании XVI-XVII веков[6]. Он пишет, что для оправдания все еще находившегося под запретом банковского дела здесь не было принято говорить, что банк ссужает деньги под определенный процент — говорили, что банк их дарит и что заемщику, в свою очередь, следует проявить щедрость и подарить тому чуть больше, чем он получил.

Подобная манера позволяет нам увидеть, в чем состоит проблема и весь драматизм коррупции в некоторых ныне существующих обществах, подверженных сильному влиянию древних традиций. Щедрость и радушие больше ценятся в Южной Европе, чем в Северной, которая с давних пор была ориентирована на социальность, регулируемую скорее формальным и контрактным правом, чем аффективной сплоченностью, и выработала для себя строгую и легалистскую этику ведения коммерческих дел. С такой точки зрения Южная Европа (как и традиционно православная Восточная) характеризуется приоритетом личных связей и неформальных отношений. Речь идет о тенденциях, а не о контрастах; теплота в торговых сделках может равно встречаться и в Копенгагене, и в Эдинбурге, а чувство законности — в Милане или Барселоне. Однако же это не отменяет того, что соблазн к смешению отношений дара с отношениями контракта сильнее довлеет над странами Средиземноморья, долгое время остававшихся более аграрными и традиционными. Когда же это смешение становится, в некоторых случаях, полным, мы можем наблюдать повальную коррупцию и возникновение мафии (с ее акцентом на личной преданности, извращенной взаимности, символической задолженности)

 Коррупция связана прежде всего со смешением жанров, которые в нормальной ситуации должны разделяться: это смешение деловых отношений с личными. Они не исключают друг друга; оба могут быть даже задействованы одновременно — и это так и бывает, — однако же при условии, что не будут пересекаться.

Хотя бы мельком взглянув на то, как индекс восприятия коррупции распределяется по карте мира, мы с очевидностью убедимся, что это рейтинг публичной добродетели, в топе которого находится Северная Европа и англо-американский мир. Однако эти же страны (прежде всего и особенно США), известны и тем, что неокапитализм в них принял наиболее агрессивные формы, а финансовые рынки изобрели изысканные техники (вроде связанных с побочными продуктами) для того, чтобы избегать контроля, уклоняться от налогов и получать при этом колоссальные прибыли. О чем говорить, если американская система лоббирования позволяет совершенно законно инвестировать миллионы долларов в политические кампании с целью управления правоустановительным выбором граждан?[11] Если методы такого рода можно назвать легальными, то нельзя ли назвать добродетелью и то, что в странах с низкими показателями мы бы назвали коррупцией? Какая из двух систем более коррумпирована? «Карта добродетели» может запросто оказаться картой лицемерия — по крайней мере частично

Коррупция, свирепствующая в странах третьего мира, проистекает из смешения традиций, связанных с теми или иными формами взаимности, со старыми статуарными подданническими обязательствами, экономическим убожеством и отсутствием административной деонтологии. В развитых же странах коррупция, помимо того, что встраивается в местные практики взаимных уступок и иных нелегальных преимуществ, прежде всего стремится придать этому злоупотреблению легальную форму, сделать его невидимым, но и тем более вездесущим, так что на обширном поле финансовых игр она управляется прежде всего логикой безграничной наживы, у которой нет иных целей, кроме приумножения самой себя, сколь негативные последствия бы это не повлекло для общества и окружающей среды. Поэтому она стала самой глубоко нигилистической из всех форм господства.

Марсель Энафф. Извращенный дар: Эскиз к антропологии коррупции

Марсель Энафф — философ, антрополог, профессор Калифорнийского университета (Сан-Диего). Настоящий текст опубликован в журнале Esprit за февраль 2014 года.

Via   syg.ma

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google photo

You are commenting using your Google account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s