Селско гробище по Ларуел

синтаксис
на еднострàнчива
дуалност

В края на селото по Дерида

Чакали
плачат върху понятието
за животно

 

Ноемврийско утро

 

От гнездо

на щъркел  излитнаха

врабци

 

Faced with the hyper-historicity of experience, postmodern ideology hurries to play the broken record of the déjà vu, simultaneously both sweet and gloomy. Everything has already been; history has fallen “into the order of the recyclable”; we are destined, for better or for worse, to “the massive recall, at every moment, of all the patterns of our life”; every action has the status and the mannerisms of a quotation.

Паоло Вирно

 

Милнер will advance that sexuality, inasmuch as psychoanalysis speaks of it, is nothing other than this: the place of infinite contingency in the body.
That there is sexuation, rather than not, is contingent. That there are two
sexes rather than one or many is contingent. That one is on one side or
the other is contingent. That such somatic characteristics are attached to
a sexuation is contingent. That such cultural characteristics are attached
to it is contingent. Because it is contingent, it touches infinity.

It is curious that if one looks at the world’s biggest corporations these days, a lot of their power and property is in vectoral form. Many of them don’t actually make the things they sell. They control the production process by owning and controlling the information. Even when they do still make the stuff, a quite remarkable amount of the valuation of the company comes from portfolios of intellectual property, or proprietary data about their customers, and so on. Capital was subsumed under a more abstract form of technical power.
When considering the vectoralist class, then, three further points suggest themselves. First, it seems to be able to extract value not just from labor but from what Tiziana Terranova calls free labor. Even when you just stroll down the street, the phone in your purse or pocket is reporting data back to some vectoralist entity. The vectoralist class seems to be able to extract revenue out of qualitative information in much the same way as banks extract it out of quantitative information. Perhaps the exercise of power through control of quantitative and qualitative information is characteristic of the same ruling class.
Second, the vectoralist class subordinates the old kind of ruling class, a capitalist class, in the same way that capitalists subordinated the old landlord class that subjected rural production to commodification through ground rent. In that sense, the rise of a vectoralist class is a similar and subsequent development within intra-ruling class dynamics. The vectoralist class still sits atop a pyramid of exploited labor, but it depends also on extracting a surplus out of another, fairly privileged but still subordinate class.
I call it the hacker class. Bernal already had an inkling of this development when he tried to articulate the interests of scientific workers in and against capitalism, but this was not quite the hacker class yet. That had to wait for the development of sophisticated forms of intellectual property, which are in turn embedded in the design of the interface for the creative process. This transforms the qualitative work of producing new forms of information in the world into property that can be rendered equivalent in the market. In short, a new class dynamic, between vectoralist and hacker, was added to an already complex pattern of relations between dominant and subordinate classes.
Third, the political economy of the former West rather than the former East was the one that was able to develop the implications of the scientific and technical revolution, in the form of the rise of the vectoralist class. But it was the state form of the former East that has prevailed in the former West. The vector is not just a means of transforming production. It is also a way of transforming state power. Data can be collected for the purposes of a logistics of economic control; data can also be collected to run the surveillance and security apparatus of the state. The western states too had their surveillance apparatus, but it was never as total as those of the East. The new model worldwide uses the vector to realize the dreams of the KGB of old, an information state. This is what Guy Debord called the stage of the integrated spectacle, combining the worst of the former East and West.
The West is now the former West. Its economy became something else. It isn’t capitalism any more—it’s worse. It takes even more control away from work life and everyday life. It expands the exploitation of nature to possible extinction. It is certainly not the wonderful dream of a “postindustrial society,” still less Bernal and Richta’s accelerationist socialism. It is a relatively new and more elaborate form of class domination, one in more or less “peaceful coexistence” with the Russian former East, whose global significance is reduced to that of predatory oligarchy monopolizing a resource export economy. The Soviet Union paid a high price for not figuring out the role of information and reaching a modus vivendi with its scientific workers.

capital-is-dead-is-this-something-worse
mckenzie-wark

 

Понятие «гувернаментальность» (Governmentality ) предполагает концептуальный сдвиг по отношению к распространенным в политической философии концепциям власти, понимающим «власть» через «государство» (власть как результат договора, власть как институционализированное насилие—с опорой на понятия суверенитета, легальности/легитимности власти и т. д.). Даже когда речь идет о нововременных формах гувернаментальности (нововременных гувернаментальностях), связанных с современным государством, их нельзя понимать как формы «государственного управления» (или «правительственного управления»)—государство не является субъектом гувернаментальности. «Правительство» как субъект государственной воли, «правительственная ментальность», «государственное управление» и т.п.—использование в переводе таких понятий и фигур мысли для передачи gouvernementalité полностью уничтожает фукианскую аналитическую перспективу
Понятие «гувернаментальность» отсылает к общей фукианской концепции власти, предлагающей понимать «власть» как отношения, в которых индивиды (или группы) воздействуют на поле возможных действий друг друга, одновременно управляя самими собой. Таким образом, оно предлагает понимать отношения власти в максимально широком смысле слова (выходящем далеко за пределы сферы «политического» или, если угодно, расширяющем сферу «политического» далеко за пределы того, что было принято считать таковой в нововременной традиции политической мысли). Анализ гувернаментальности(ей) представляет собой анализ способов руководства поведением внутри самого разного типа институтов и/или социальных связей (где руководство поведением может осуществляться как с помощью, так и без помощи инструментов государства): в отношениях между супругами и членами семьи в рамках института брака разного типа, между врачами и пациентами, между учителями и учениками, между психиатрами и душевнобольными и т. д. Речь может идти в том числе о культурах, где институт государства просто отсутствует.

Виктор Каплун
http://www.logosjournal.ru

Думаю, последний автор, которого я довольно внимательно читал,—это Богданов; после него я вряд ли кого-то знаю хорошо. Но я знаю Сталина, я читал его—и даже книжку написал. Мне кажется, что и у Сталина, и у многих марксистов были такие формулировки: западный марксизм отличается от русского марксизма тем, что в западном марксизме диалектический материализм подчинен и продолжает подчиняться историческому материализму. А в советском марксизме исторический материализм подчинен и продолжает подчиняться диалектическому материализму. Иначе говоря, интересным аспектом для меня здесь являются космизм и материализм. Я не знаю, читали ли вы Квентина Мейясу, но это в чистом виде Сталин. Ленинская критика Богданова, которую я помню очень хорошо, и ранний Сталин—начало у него примерно такое же, когда он пишет, что, если следовать Канту, выходит, что динозавры получились после людей. Но мы же этому не верим: динозавры появились раньше. И это означает, что материалистический диалектический процесс протекает до возникновения сознания. Мне кажется, что если говорить о моде, то моден не акселерационизм, но комбинация Бруно Латура и спекулятивного реализма. Имя Мейясу все знают, но никто его не читает, потому что он пишет довольно сложно. Хармана—читают, Деланду—читают. Комбинация американского извода спекулятивного реализма с Бруно Латуром—то, что тотально интересует молодежь. Если вы послушаете, что они говорят, то будет очень похоже на русский диалектический материализм 1930-х годов. Это интеграция или реинтеграция исторических процессов в движение материальных сил, в движение космических энергий, даже просто в хаотические процессы. Люди точно в это верят. Мне достаточно посмотреть на своих студентов или на коллег, чтобы понять, как произошел переход к «Краткому курсу ВКП(б)». Когда я приехал туда, я знал слово «деконструкция»—и больше ни одного. Единственное слово, которое теперь все знают, — это «антропоцен». То есть существование человека как фактор материального развития земли и космоса, почвы. Это совершенно доминирует; это везде, куда ни плюнь. И только на это можно получить финансирование. Если вы хотите получить деньги—а мы всегда хотим получить деньги, — то, когда пишете заявку на грант (а это, собственно говоря, единственный философский текст и есть), вы должны сослаться на Бруно Латура, Мейясу и Хармана и сказать, что вы будете изучать тот или иной аспект антропоцена. Тогда вы их получите. А если не напишете—ничего не получится.

БОРИС ГРОЙС
http://www.logosjournal.ru

 

Что вообще значит «художник»? Лучшее определение художника дал Ницше, когда у него спросили, для кого он пишет. Он сказал: «Для всех и ни для кого». И так пишет каждый человек сегодня: любой, который пишет в твиттере или фейсбуке, не имеет адресата. Он пишет для всех и ни для кого. Он заранее согласен на то, чтобы его прочли все—и никто. Это характерная черта нашего времени—безадресность существования, безадресность любой формы деятельности. Мы не знаем, кому и зачем нужно то, что мы делаем. Это как-то все выбрасывается в пустоту в надежде на то, что кто-нибудь когда-нибудь поймает. Это словно сигналы радиотелескопов, посылаемые в расчете на то, что где-то там есть внеземные цивилизации. На самом деле это модель существования человечества самого по себе, в пределах Земли. Я же много преподаю в разных местах: в Нью-Йорке, даже на Тайване, в Аргентине, в Буэнос-Айресе. И что меня поразило? Когда спрашиваешь студентов, принадлежащих к одному поколению, чего они хотят, — они хотят вирусных видео. Разместить одно такое видео, которое увидели бы все. Мои студенты в Нью-Йорке выяснили, какие видео вирусные. На первом месте —видео о кошках, на втором—о собаках. А дальше идут все остальные. Как было сказано, что с кошками и собаками никакой актер состязаться не может, так эта истина и осталась непоколебимой для интернета.
БОРИС ГРОЙС
http://www.logosjournal.ru